21:27 

Сесна С. [DELETED user]
Название: Искажения
Автор: Сесна С.
Бета: сама себе бета
Направленность: фемслэш
Пейринг: фем!Готтлиб/фем!Гайзлер
Жанр: романс, драма, АУ
Рейтинг: PG-13
Размер: миди, 6'668 слов
Саммари: Те, кто назвали Разлом именно Разломом, быть может, даже сами не подозревали в тот момент, насколько они правы. Наш мир, поврежденный, испорченный пространственной аномалией, словно уподобился огромной стальной конструкции, у которой подломилась одна из многочисленных опор. И стал искажаться.
Предупреждения: гендербендер (смена пола), мат
Посвящение: моему вдохновителю и дрифт-партнеру Сеня Жгучий, и дайри-юзеру Что за Покемон?!! - автору этого прекрасного арта.

Никто не обратил на происходящее внимания сразу – разумеется, на фоне вторжения кайдзю все прочее казалось мелочами, ерундой, не стоящей внимания... вот только это не было ерундой.
Те, кто назвали Разлом именно Разломом, быть может, даже сами не подозревали в тот момент, насколько они правы. Наш мир, поврежденный, испорченный пространственной аномалией, словно уподобился огромной стальной конструкции, у которой подломилась одна из многочисленных опор. Вроде бы не критично, вроде бы – стоит как прежде... Но напряжение металла уже расползается от места повреждения, сперва незаметное, а затем все сильнее, все больше прогибаются соседние опоры, принявшие на себя лишнюю нагрузку, все выше напряжение сочленений. И вот уже лопаются тавровые балки, вылетают заклепки, шатается прочная конструкция – и где-нибудь в джунглях Амазонки один из притоков великой реки вдруг начинает течь снизу вверх. Или сворачивается в невообразимый узел фрагмент пространства, превращая пару пустынных улочек в бутылку Клейна. Или рождается щенок о трёх головах. Или живой человек вдруг оборачивается в камень на солнечном свете – от рассвета до заката, каждый вечер возвращаясь к жизни отдохнувшим и бодрым... Законы биологии и физики стремительно, с каждым новым часом и днем существования Разлома, утрачивали свою непреложность, искажения привычной реальности становились все чаще и... привычнее. Люди больше не могли утверждать, что какое-то событие или явление невозможно – теперь возможно было все.
И с этим нужно было как-то жить.

***
– Добрый день, доктор Готтлиб, – поприветствовал маршал Пентекост, входя в палату лазарета.
– Не могу с вами согласиться, маршал, – тихо сказал доктор Готтлиб, не поднимая головы. Длинные, почти до плеч, волосы практически закрывали его лицо, а безразмерная больничная роба скрадывала очертания фигуры, но маршалу Пентекосту хватило и того, что он видел – изящных, хоть и костистых ступней с аккуратными пальчиками, тонких щиколоток (правая обезображена старым шрамом), округлых коленей... Доктор Готтлиб стал женщиной.
– Кхм... простите, – неловко кашлянул Стэкер, отводя глаза от собеседника. Смотреть на обнажённые почти до бедер женские ножки и знать, что они принадлежат брюзге-математику было странно и крайне неловко. Повернувшись к колдующему над какими-то анализирующими приборами медику, маршал почти торопливо поинтересовался: – Доктор Чонг, что скажете?
– Ну... мне сложно делать какие-то далеко идущие выводы, – выпрямляясь и разворачиваясь к собеседнику, отозвался врач. Его широкое скуластое лицо было спокойно и непроницаемо в той степени, которой могут добиться только чистокровные азиаты. – Физически доктор Готтлиб находится в хорошем состоянии... я имею в виду, в пределах его обычных показателей и, естественно, не учитывая тот факт, что сейчас его организм обладает всеми признаками не свойственного ему пола.
– Доктор Чонг. Насколько серьёзны... изменения?
Китаец тихо, терпеливо вздохнул, сцепил в замок пальцы на животе. Сидящий на кушетке Готтлиб еще ниже опустил голову, почти касаясь лбом сложенных на коленях рук.
– Если абстрагироваться от личности пациента, могу сказать: по внешнему, внутреннему и генетическому строению – это организм совершенно нормальной, полноценной женщины. Если же вы спрашивали о том, можем ли мы вернуть все как было – боюсь, нет.
Маршал поджал губы, невольно возвращаясь взглядом к Готтлибу, и вздрогнул: скорчившись и закрыв лицо ладонями, математик тихо, горько рыдал.
– Женский гормональный фон и женская нервная конституция, – сказал Чонг. – Слезы – это нормально.

***
– Герман, привет, – неуверенно сказали от двери странно полузнакомым голосом. Подняв глаза, Герман с удивлением воззрился на посетительницу, робко просунувшую голову в приоткрытую дверь: смутно узнаваемое круглое лицо с мягкими чертами, тёмные волосы, собранные в неаккуратный хвост, и... до боли знакомые очки в роговой оправе.
– Нью... Ньютон? – с запинкой, неверяще переспросил Герман, садясь на жесткой лазаретной койке. – Ты... тоже?
– Ага. Практически одновременно с тобой, – активно мотнув головой, отозвался Гайзлер, проникая наконец в палату целиком. Он изменился даже сильнее, чем Герман – если математика спасала его астеническая худоба, придававшая его «женской версии» немалую долю андрогинности, то Ньютон, и прежде отличавшийся некоторой смягчённостью черт и фигуры (нормальной, в общем-то, для кабинетного ученого), теперь выглядел настолько женщиной – высокая грудь, узкая талия, широкие бедра, стройные ноги – что становилось не по себе.
– Не понимаю, почему... – пробормотал Герман, чуть сдвигаясь на постели, чтобы Ньютон, явно нацелившийся сесть прямо на койку, не придавил ему ногу. – В этом же никакой логики!..
– В искажениях в принципе нет логики, – фыркнул Ньютон, стаскивая нога об ногу тапки и усаживаясь на постели по-турецки. Ножки у него теперь были на загляденье. – На то это и искажения... Но согласись, есть в этом своя ирония, что мы с тобой оба оказались искажены, причем одинаково и в одно время!
– Не вижу никакой иронии, – сухо отозвался Герман. – Особенно в том, что это, по всей видимости, необратимо. Необратимо, Ньютон, ты это понимаешь?!
Герман понял, что почти кричит, и резко замолчал, тяжело переводя дыхание. Ньютон неожиданно скривился, как от зубной боли, на миг зажал узкой, женской ладошкой рот, часто моргая. Отняв руку ото рта, тихо сказал:
– Да понимаю я... не дурак. Но Герман, если я перестану искать в этом хоть что-то смешное, то рехнусь!
Они замолчали. Герман полулежал, неудобно опершись плечами на задранную подушку, Ньютон сидел, опустив голову и ковырял шов на своей робе. Тишина сгущалась душным комом с кислым привкусом.
– Нам придется выбрать себе женские имена, – заговорил вдруг биолог. – Пентекост так сказал. Говорит, раз, мол, вы теперь другого пола, и перемен не предвидится, надо документы переоформлять.
– Да. Мне он тоже это говорил, – глядя в сторону отозвался Герман.
– И надо будет привыкать говорить о себе в женском роде. И гардероб сменить. Кстати, говорят, нам от какого-то там фонда выдадут компенсацию. Как пострадавшим от искажения, – Ньютон нервно рассмеялся, крепко сцепил пальцы в замок. – Как думаешь, какое имя мне выбрать?.. Может, Натали? Это похоже на Ньютона... немного. А ты можешь назваться Гермионой. Почти то же самое будет...
С каждым словом голос его становился все выше, пока не прервался совсем, стиснутые пальцы побелели. Подняв глаза, Герман с удивлением увидел, что Гайзлер плачет – беззвучно, неловко смаргивая с ресниц слезы и горько кривя губы в попытке вернуть улыбку и сделать вид, что все хорошо.
– Ньютон?.. – растерянно позвал Готтлиб. Он никогда не знал, как себя вести в подобных ситуациях, и теперь просто беспомощно сидел, не решаясь даже коснуться чужого плеча.
– Все нормально, – сдавленным голосом отозвался Ньютон. – Это нервы. И гормоны.
Он зажмурился, сделал несколько глубоких вдохов, беря себя в руки, и неловким движением вытер глаза.
– Так что скажешь насчет имени? Я, если честно, совершенно не представляю, что выбрать!
– Не знаю, – негромко отозвался Герман, с молчаливой благодарностью принимая смену темы. – Я... предполагаю выбрать что-то как можно более нейтральное, может даже – не сходное с прежним.
– Предпочитаешь не цепляться за прошлое?
– Просто считаю, что так будет проще.
– Может, ты и прав... – задумчиво протянул Ньютон, ставя локти на колени и подпирая ладонями голову. Посидел, задумчиво глядя в пространство и чуть хмуря тонкие брови, потом встрепенулся: – Слушай, тебе нравится имя Маргарита? Или Элизабет?
– Не думаю, что они тебе подойдут.
– Да не мне! – отмахнулся Ньютон, с ухмылкой добавил: – По-моему, тебе в самый раз, такие строгие... старомодные.
– Спасибо на добром слове!
Ньютон издал смешок, откинул с лица прядь отросших волос и неожиданно тоскливо и тихо спросил:
– Что же нам теперь делать, Герман?
– Жить. Просто продолжать жить, – тихо отозвался тот.

***
– Ты шутишь, – недоверчиво сказал Герман... то есть, теперь правильнее было: «сказала Ханна», потому что именно это имя теперь значилось в документах доктора Готтлиб. – Ты шутишь!
– Не-а, – широко ухмыльну... лась доктор Гайзлер, и протянула новенькое удостоверение сотрудника PPDC, где черным по белому значилось: «Нейтири Гайзлер».
– Ньютон...
– Нейтири. Можно – «Нейт», – поправила биолог.
Доктор Гайзлер, – поджимая губы, упрямо сказала Ханна. – Вы сошли с ума. Руководствоваться фанатскими предпочтениями при выборе имени – это...
– Ничуть не хуже, чем в одно далеко не прекрасное утро проснуться в лазарете после недельной комы без члена, зато с сиськами третьего размера! – фыркнула новоиспечённая Нейтири. – В конце концов, могу же я получить хоть какое-то удовольствие от ситуации?..
– Переименовываясь в честь синекожей инопланетянки?
– Так, погоди, до меня только что дошло – ты что, в курсе кто такая Нейтири? Серьезно? Ты смотрел «Аватара»? – изумленно уставилась на собеседницу Нейт.
– А что заставило тебя думать, что мне чужды нормальные человеческие интересы? – огрызнулась Ханна, раздраженно отбрасывая от лица длинную прядь: по совету мисс Мори, доктор Готтлиб превратила отросшие в момент искажения патлы в классическое каре до плеч, о чём уже успела сто раз пожалеть. С пучком было бы куда как проще... – Да, я смотрел фильм, и даже искренне сопереживал на-ви. Но это же не повод именоваться в их честь!
– А тебе бы пошло имя Моат, – ухмыльнулась Гайзлер. Отобрав у Ханны свое удостоверение, привесила его к поясу и принялась натягивать рабочие перчатки. – Уж точно больше, чем это ханжеское «Ханна».
Готтлиб, не найдя достаточно язвительного ответа, только фыркнула и отвернулась к доске, пытаясь сосредоточиться на работе. На той половине лаборатории Нейт принялась громко брякать какими-то инструментами и мурлыкать себе под нос – как и прежде, не особенно мелодично.
Ханна прикрыла глаза, пережидая приступ нервной слабости.
Последние несколько дней стали для неё – ...или всё же пока ещё для него? – одними из самых тяжелых в жизни.
Непривычное, смущающее тело, совершенно иначе двигающееся, реагирующее, ощущающееся.
Непривычная одежда, застегивающаяся на другую сторону – из-за изменившихся пропорций фигуры пришлось полностью сменить гардероб (на что ушла почти вся выданная Фондом «компенсация»). И хотя Герман-Ханна постарался подобрать как можно более привычные вещи – брюки, рубашки, пиджаки, обувь без каблуков – все равно чувствовал себя совершенно не в своей тарелке. А ведь еще белье...
Одним из самых унизительных моментов стала прочитанная мисс Мори лекция об особенностях женской физиологии и гигиены. Унизительной лекция была для всех участников – и для обеих «учениц», и для «лектора», причём хуже всего почему-то стало тогда, когда речь зашла о влиянии месячного цикла на эмоциональный фон.
Но главное – все эти взгляды. Ходить по коридорам стало просто невыносимо – каждый, чёрт возьми, каждый встречный считал своим долгом окинуть Готтлиба взглядом, любопытным и оценивающим одновременно, словно так важно было, насколько симпатичная женщина получилась из Готтлиба!..
...Но зато для него (или все же неё?) стало неожиданным открытием понимание, что рядом есть человек, способный одним своим существованием если не разогнать весь этот непрекращающийся душный кошмар, то хотя бы отчасти примирить с ним. Ньютон – раздражающий, легкомысленный, беспардонный, – кажется, совершенно не изменился, несмотря ни на что, и внезапно стал новой точкой опоры для Германа-Ханны.
– Хэй, Ханни, ты уснула стоя? – жизнерадостно спросили сзади.
– Не смей меня так называть! – возмутилась Ханна, вздрагивая и разворачиваясь к биологу. – Ты хоть понимаешь, как это звучит*?
–Ну упс! – без малейшего раскаянья в голосе ухмыльнулась Гайзлер. Математик только вздохнула.
___________________
* В данном случае уменьшительная форма имени Ханна созвучна со словом honey – «медовая, дорогая».

***
Не сразу, но жизнь начала входить в определенную колею. Понадобилось около месяца, чтобы Готтлиб перестала путаться в родах и привыкла откликаться на Ханну, и около двух месяцев – чтобы вернуть себе прежнюю легкость в выполнении тех действий, которые обычно доводятся до автоматизма, и с которыми так сложно справиться, если в теле что-то резко поменялось.
Постепенно на неё перестали оглядываться в коридорах. Правда, невольной оценочности во взглядах не убавилось – до того, как произошло искажение, Ханна и представить себе не могла, насколько по-разному люди (причем обоего пола) смотрят на мужчин и женщин, и в этом конкретном отношении быть мужчиной было проще. Особенно если ты некрасив.
Впрочем, в какой-то мере для Ханны эта ситуация была не в новинку – когда ей (точнее, на тот момент еще ему) пришлось свыкаться с инвалидностью, с тем фактом, что не только бег – но даже просто ровный шаг больше недоступен... В те дни было немногим легче, чем сейчас, и теперь Готтлиб вспоминала с благодарностью всех тех, кто учил искалеченного подростка заново овладевать собственным телом и собственной жизнью.
А вот биолог, по наблюдениям Ханны, кажется, вовсе не испытывала проблем с адаптацией, легко приняв свое новое состояние и с энтузиазмом погрузившись в изучение чисто женских сторон жизни. Нейтири экспериментировала с косметикой (пару раз получив поистине устрашающие результаты), меняла прически, пыталась ходить на каблуках...
Правда, едва не испортив один из препаратов попавшим в него волосом из собственной прически, натерев спину кружевным бюстгальтером, оказавшимся слишком жестким для повседневного ношения, и трижды разбив колени, упав с каблуков, Гайзлер немного поумерила пыл, вернувшись к менее экстремальным нарядам, а волосы и вовсе укоротила до прежней, «мужской» длины. Смотреть на Нейт с её новой-старой прической Ханне было немного неуютно.
...Вот только в какой-то момент Готтлиб поняла, что с её коллегой далеко не всё так хорошо, как могло показаться. Это не было явно заметно, особенно поначалу, но Ханна достаточно хорошо знала Гайзлер, чтобы понимать – лучезарные улыбки и бодрый вид ещё не были гарантией, что с Ньютоном-Нейтири все в порядке. А потому Ханна довольно скоро заметила намечающиеся тени под глазами (старательно, но неумело замазываемые тональным кремом), и вялость, перемежающуюся неестественной – даже для энергичной Гайзлер – бодростью, и внезапные приступы раздражения. Правда, поначалу Готтлиб подумала было, что это те самые обещанные перепады настроения из-за месячного цикла, но быстро разуверилась в этом – может, она не настолько хорошо знала о влиянии гормонов на эмоции, зато прекрасно представляла, как выглядят люди, неделями живущие на грани нервного срыва.
Увы, Ханна не имела богатого опыта общения, не говоря уже об умении оказывать моральную поддержку кому либо, и только этим она могла хоть как-то оправдать то, что медлила, пока ситуация не вышла из-под контроля.

***
Когда Нейт не вернулась в лабораторию с обеда, Готтлиб удивилась, но не особенно обеспокоилась – в конце концов, они не были прикованы к рабочим местам и биолог могла задержаться, решая рабочие вопросы, присесть на уши Тендо или быть вызванной к начальству на ковёр, тем более, поводы были.
Беспокойство начало закрадываться, когда и через два с лишним часа Гайзлер всё еще не было на месте – она конечно могла быть безалаберна, но не настолько же! Поэтому, выждав для верности ещё минут сорок и так и не дождавшись появления Нейт, Ханна решительно захлопнула папку с записями и выключила оборудование, прежде чем покинуть лабораторию: поиски обещали быть долгими.
Первым делом Готтлиб проверила личную комнату Нейтири, но, как она и опасалась, там было пусто. Не было Гайзлер и в лазарете. Тендо Чои, найденный Ханной на рабочем месте сообщил, что начальство биолога не вызывало – ни для похвалы, ни для пропесочивания, да и сам Тендо не видел Нейтири уже дня два.
– Он.. она, кажется вообще опасается, что из-за... происшедшего я буду относиться к ней иначе, – невесело улыбаясь, добавил он. – И не только я.
– Мне казалось, она отнеслась к... искажению спокойно, – полувопросительно отозвалась Ханна, невольно тяжело опираясь на трость – почему-то ослабели колени.
– Гайзлер всегда делает хорошую мину, как бы ни было плохо, – качнул головой Чои. – Он – тьфу, она – может казаться открытой и прозрачной, как стёклышко, но не стоит этим обманываться. Я понял это, когда мы как-то раз играли в покер – игрок из Ньютона был не самый сильный, но блефовал он всем на зависть.
Готтлиб помолчала, обдумывая сказанное, и мысли ее были весьма нелестны для неё самой: ведь знала, понимала всё это – где-то внутри, но предпочитала идти на поводу у гайзлеровой «хорошей мины»...
– Тендо, может быть у тебя есть идеи, где она может быть? – беря себя в руки, спросила Ханна. – Я обошла почти всю базу, но Нейт нет нигде, а телефон она оставила в лаборатории, ещё до обеда.
– У меня нет идей, но у меня есть решение, – коротко улыбнувшись, ответил Тендо, разворачиваясь к пульту и принимаясь быстро щелкать клавишами. Ханну даже слегка замутило от стремительного мелькания окон и изображений на экране. Открыв и запустив какую-то программу, Чои повернулся к собеседнице, с законной гордостью сообщив: – Сейчас программа отфильтрует записи камер, начиная с обеденных, и мы найдем нашу потеряшку!
Ханна лишь молча кивнула, впившись взглядом в полосу загрузки. Доброжелательность, с которой Тендо обращался к ней, казалась чем-то незаслуженным.
...Гайзлер ушла в город. На записях камер было хорошо видно, как она, ещё во вполне бодром настроении, зашла после обеда к себе, пробыла там буквально несколько минут... и покинула комнату, спокойным шагом направившись к главному выходу, на ходу натягивая куртку. И лицо в тот момент у неё было совершенно мёртвое.
– Ничего не понимаю... – пробормотала Ханна, глядя на стоп-кадр. – Что могло произойти?
– Не имею представления. Но её нужно найти – в таком состоянии она способна натворить глупостей! – нахмурившись, качнул головой Чои. – Если уже не натворила. Если бы я мог попросить кого-то меня подменить...
– Я найду её, – сказала Готтлиб с уверенностью, которой не испытывала. – Ты только подскажи мне, куда она могла пойти – хотя бы предположительно.
Тендо довольно долго смотрел на неё странным, изучающим взглядом, словно видел впервые, потом медленно сказал:
– Вариантов много. Давай, я дам тебе свой номер, и буду подсказывать новые варианты? И, в случае необходимости, пришлю за вами машину?..

***
Ханна никогда не любила толп, особенно – толп в тесных помещениях, но сегодня у нее не было выбора. Бесконечные улицы Гонконга, заполненные людьми; совершенно чудовищное, с точки зрения Готтлиб, метро, хуже которого она не видела, даже в Нью-Йорке, и – как альтернатива подземке, – крикливые таксисты, разговаривающие на совершенно неразборчивом пиджине; бесконечные бары и ночные клубы, разведанные и «обосвоенные» в своё время сотрудниками Шаттердома... Час спустя Готтлиб казалось, что она умерла и попала в свой личный ад – аляписто-пёстрый, громкоголосый и людный. Только голос Тендо, звучащий из не отключаемого ни на минуту телефона, заставлял женщину продолжать двигаться от заведения к заведению, от баров к кинотеатрам, от кинотеатров к ночным клубам, от клубов к забегаловкам...
– Всё, – утомленно сказал в гарнитуре Тендо. – У меня кончились идеи.
– И что ты предлагаешь? – Ханна тяжело опустилась на повернувшуюся скамейку, вытянув больную ногу, начала растирать виски. – Махнуть на Ньют... на Нейт рукой и пусть сама разбирается?!
– Тише-тише-тише, ты устала, я тоже устал... – мягким, примиряющим тоном отозвался Чои. – Нет смысла в одиночку обшаривать мегаполис, раз уж в наиболее вероятных местах Гайзлер нет. Ты вернешься на базу, у меня как раз закончится смена, и мы вместе пойдём к маршалу. А он свяжется с властями города и Нейт объявят в розыск. Как тебе такой план?
Готтлиб вздохнула, закрывая глаза. Он был прав – но легче от этого не становилось: неуёмное воображение, со свойственным Ханне пессимизмом, уже не первый час рисовало ужасающие картины возможных неприятностей, в которые могла вляпаться неосторожная коллега.
– Прости. Ты прав, нужно идти к маршалу. – Готтлиб тяжело поднялась, и энергично замахала рукой, останавливая едущий мимо обшарпанно-жёлтый «форд» такси. – Тогда я не буду тебя больше отвлекать, перезвоню, когда доберусь до базы. Спасибо за помощь.
– Да пока не за что, – вздохнул Чои. – До связи, Ханна.
– До связи.
Готтлиб как раз успела убрать в карман свернутую гарнитуру телефона, когда такси подрулило к обочине сквозь плотный поток машин. Заученно озвучив таксисту условия и назвав цель поездки (причал в стороне от основного порта, от которого ходил паром к базе), Ханна бездумно уставилась в окно, стараясь разогнать рой дурных предчувствий – чем дальше, тем больше одолевавших её, – и бесплодные попытки придумать ещё хоть какой-то способ отыскать Нейтири, когда одна из вывесок привлекла взгляд. Точнее, даже не сама вывеска, которая была хоть и не самой яркой и не самой бросающейся в глаза – ну, на фоне прочих, – но достаточно стандартной, а целующаяся у входа в заведение парочка. Гомосексуальная парочка.
– Остановите тут! – приказала Готтлиб таким голосом, что водитель даже не подумал удивиться или что-то возразить, лихо свернув к обочине под возмущенное гудение клаксонов других машин. Непререкаемо потребовав ждать тут, Ханна быстрым шагом направилась к гей-бару: это было на грани безумия, но этот бар был совсем рядом с причалами, и почему бы Нейт не завернуть с горя в подобное место, где можно не бояться, что пристанет кто-то из мужчин?..
Охранник на входе посмотрел на Ханну с удивлением – по всей видимости, он впервые видел, чтобы подобное заведение посещали женщины с внешностью учителей хороших манер, – но мешать пройти не стал. Внутри, как и везде, было накурено и шумно, мигающие стробоскопы моментально вызывали мигрень, равно как и грохочущая в динамиках бодрая и не особенно мелодичная музыка. На тесном танцполе извивались несколько женоподобных парней, строя глазки сидящим за столиками, бармен за стойкой смешивал коктейль, встряхивая и подбрасывая шейкер демонстративно-красивыми движениями четырёх рук.
Обводя взглядом зал, Готтлиб уже успела пожалеть, что пришла, когда очередная вспышка мигающих и вращающихся ламп выхватила из дымного сумрака знакомые тёмные вихры и прямоугольные очки в тяжёлой оправе. Ханна метнулась в ту сторону так поспешно, что чуть не сбила с ног кого-то из посетителей, но ей было сейчас наплевать на вежливость: там, в углу, действительно сидела Нейт Гайзлер, и, судя по количеству пустых рюмок и по тому, как моталась её голова, она была порядком пьяна.
– О! Харман!.. То есть Герна... – с пьяной радостью поприветствовала коллегу Гайзлер. Глаза её за перекошенными очками были совершенно бессмысленные. – То есть...
– Достаточно, я уже поняла, что ты меня узнала, – резким тоном отозвалась Ханна, пряча за резкостью облегчение. – Идём. Тебе пора возвращаться на базу.
Нейт посмотрела на протянутую руку и тяжело, размашисто замотала головой, едва не потеряв при этом равновесие.
– Не-а... я хочу тут. Тут хорошо-о... Ханни, оставайся? Тут такой виски дают!..
– Нейтири...
– Не называй меня так! – с неожиданной яростью прошипела та.
– Что?.. Почему?
– Потому что я, блядь, не эта блядская Нейтири! – Гайзлер предельно выпрямилась, её губы разошлись в оскале, и смотрелось это совсем не смешно, а страшно. С каждым словом она повышала голос, под конец практически крича: – Я Ньютон, мать вашу, и я устал корчить из себя бабу, ходить на каблуках и вилять жопой! Я хочу назад свой член и забыть всю эту хуйню как страшный сон!
– Что здесь происходит? – нарисовавшийся рядом охранник, говоривший по-английски на удивление чисто, окинул Готтлиб подозрительным взглядом.
– Моя... коллега немного перенервничала, – обтекаемо отозвалась Ханна. – Она искажённая, и ещё не привыкла к своему новому... состоянию.
– Ханни, – неожиданно жалобно после прежней ярости, позвала Гайзлер. – Ханни... они отреклись от меня. Они, чтоб им всем провалиться в Разлом, отреклись от меня! Они сказали, что такой я для них – всё равно что умер!..
Голос Нейт прервался, она скорчилась на сиденье, вцепляясь себе в волосы и всхлипывая.
– Вам лучше увести её домой, мэм, – с некоторым даже сочувствием сказал охранник, глядя на пьяно рыдающую Гайзлер.
– Именно это я и пытаюсь сделать, – вздохнула Готтлиб. – Она уже расплатилась за свой заказ?
– Сейчас уточню.
Уточнив об оплате (как оказалось, Нейт предусмотрительно внесла деньги вперёд и с запасом), охранник помог Ханне вытянуть не сопротивляющуюся, но и ничем не помогающую Гайзлер из-за стола и довести до выхода, не забыв прихватить с сиденья куртку биолога. К удивлению Ханны, таксист всё ещё терпеливо ждал у обочины, так что они вдвоём с добровольным помощником загрузили Нейт на заднее сиденье, и Ханна, выпрямившись, искренне проговорила:
– Спасибо вам огромное. Боюсь, одной мне пришлось бы сложновато...
– Рад был помочь, – наклонил голову парень, чуть улыбаясь. Посмотрел на скорчившуюся в машине Гайзлер, негромко добавил: – Я конечно понимаю, что это не моё дело, но... постарайтесь не оставлять её одну. Она красивая женщина, и в этом городе ей не стоит бродить одной. И... если хотите, могу дать вам визитку нашего клуба и свой номер. Если она снова решит развеяться.
Глядя в его полное искреннего сопереживания лицо, Ханна не смогла отказаться.

***
Уже поднимая Нейт на паром, Ханна вспомнила о том, что нужно позвонить Тендо. Сообщать, где именно и как она нашла их потерю, Готтлиб не стала – сказала, что «просто повезло». Чои, конечно не из тех, кто стал бы дразнить биолога подобными вещами, но... чем меньше людей знает – тем лучше.
Морской ветер явно освежил Гайзлер, так что до своей комнаты она дошла довольно уверенным шагом, но за всю дорогу не произнесла ни слова. Только когда за ними закрылась тяжёлая дверь, Нейт наконец подняла глаза на спутницу.
– Ханна, я... ты... чёрт, прости за всю эту хрень. Я что-то совсем расклеи... лась.
– Что случилось? – мягко спросила Ханна, подходя ближе и останавливаясь в полушаге. – Нейт... ты можешь мне рассказать, если хочешь. И я постараюсь помочь.
– Да чем тут поможешь! – с горечью отмахнулась та. Помедлив мгновение, плюхнулась на кровать, принялась резкими, неловкими движениями расшнуровывать ботинки. – Мне позвонили родители. Только теперь, да.
Гайзлер резко выпрямилась, шатнувшись: похоже, опьянение всё ещё не прошло до конца, но взгляд у неё был уже осмысленный – и злой. Она содрала с себя куртку, отшвырнула её в угол. Ханна, помедлив, осторожно опустилась на край постели рядом, не касаясь собеседницы, но внимательно и сочувственно глядя в её лицо.
– Они сказали... – Нейт запнулась, видимо, не в силах так легко повторить чужие слова. – Они сказали, что у них был сын. И он умер. А дочери у них не было. И не будет.
– Боже... – почти беззвучно выдохнула Ханна. Для неё разговор с родителями тоже стал тяжёлым испытанием: мрачное молчание отца и нервные непрекращающиеся смешки матери были едва ли не хуже криков и обвинений, но... в конечном итоге родители Ханну признали, отец даже одобрил выбор имени.
И потому осознавать, что из-за произошедшего несчастья семья могла отказаться от Ньютона-Нейтири совсем, было невыносимо.
– Я не понимаю, Герм, – тихо, с отчаянием сказала Нейт, ссутуливаясь и закрывая лицо ладонями. – Я не понимаю... за что? Ведь я же не виноват... я же не хотел этого... господи, я не понимаю, за что они так? За что?..
Ханна не умела утешать. Она не умела прикасаться к людям. Она не знала, что делать, если люди плачут. Но от этого отчаянного, растерянного тона, от пронзительной беспомощности и боли самого вопроса – «за что?», повторяемого Нейтири раз за разом, в груди так невыносимо сжималось, что никаких «умений» не понадобилось: следуя порыву, Ханна просто придвинулась ближе и обняла рыдающую Гайзлер обеими руками, прижимая к себе.
– Ну... чшшш... ты ни в чём не виновата. Они просто испугались, понимаешь?.. Просто дай им время привыкнуть... – зашептала она, легонько укачивая женщину в неумелых объятиях. Ханна далеко не была уверена в своих словах, но сейчас это не имело значения. – Подумай сама, это мы тут привыкли и к искажениям, и к кайдзю, и к прочей... ереси. А они живут далеко на материке, они ничего этого не видели, конечно они испугались...
Позднее она не смогла бы сказать, как много времени она провели вот так – укачивая Нейт и шепча ей какие-то утешающие слова. Да это было и не важно – куда важнее было то, что некоторое время спустя Гайзлер перестала трястись и всхлипывать, а потом и вовсе затихла, разжав руки, которыми цеплялась за Ханну, словно утопающая, обмякла, сползая на колени своей утешительнице, и уснула, обессиленная переживаниями.
Некоторое время Ханна сидела, рассеянно перебирая её волосы и стараясь не думать ни о чём. Потом откинулась спиной на стену и уснула тоже.

***
– Доброе утро, – услышала Ханна, открыв глаза. Готтлиб моргнула, пытаясь сообразить, где она, и почему Нейт желает ей доброго утра, да ещё и таким странным, неловким тоном. Впрочем, только начав оглядываться, Ханна вспомнила вчерашний вечер и его окончание, рано как и то, что засыпала сидя и одетая, а теперь на ней были только белье и рубашка – ну, не считая плотного пледа, которым она была укрыта.
– Я проснулась от сушняка среди ночи, – правильно истолковав её взгляд, пояснила Гайзлер, которая, кстати, была уже полностью одета и свежа – насколько может быть свеж человек страдающий от похмельного синдрома. – И смотрю – ты спишь одетая, да в такой позе, что утром просто не разогнулась бы. Вот я и уложила тебя чуть поудобнее. Надеюсь, ты не против.
– Нужно было просто разбудить меня и отправить к себе, – сказала Ханна, смягчив, впрочем, свои слова улыбкой.
– Я не посмела, – неожиданно серьёзно сказала Нейтири. Подёргала себя за ленту-галстук, глядя в сторону, тихо добавила: – Меня Тендо уже пропесочил с утра. И рассказал, что ты вчера пол-Гонконга объехала из-за меня. Прости, что тебе пришлось...
– Не говори ерунды, – резко садясь, перебила Ханна. – Ты, конечно, поступила крайне глупо, что не пришла ни к Тендо, ни ко мне за поддержкой, а помчалась в, мягко говоря, небезопасный город. Но извиняться за то, что я тебя искала – глупо. Я делала это, не потому, что должна была или что-то подобное. Я делала это потому, что не могла иначе.
– О... – растерянно выдохнула Гайзлер. Жалобно заморгала, а затем неожиданно метнулась вперёд и стиснула Ханну в объятиях.
– Какие нежности при нашей бедности, – смущённо пробормотала та, неловко пристраивая ладони на чужой спине. – Ну, перестань... ничего особенного не произошло.
– Произошло. Ты произошла. – Отстранившаяся Гайзлер неловко утерла повлажневшие глаза и, откровенно уходя от темы, добавила: – Хочешь, я схожу к тебе за свежей одеждой? А ты можешь воспользоваться пока моим душем.
– Это было бы неплохо, – кивнула Ханна.
Настроение незаметно двигалось к отметке «очень хорошее».

***
– Хм... Ханна? – неуверенно позвала Нейтири, бездумно вертя в руках использованные резиновые перчатки. – Слушай, можно задать тебе дурацкий вопрос?
– Когда это тебя останавливало? – хмыкнула Готтлиб, поднимая голову и откладывая карандаш, которым правила записи. – Задавай.
– Я... в общем, я хотел...ла спросить: как тебе это удается?
– Что именно?
– Как тебе удается так спокойно относиться к... искажению? – со странным, бессильным выражением в голосе, тихо пояснила Нейт. – Прошло всего два с половиной месяца, а ты уже не сбиваешься на мужской род, откликаешься только на Ханну, и вообще ведешь себя так, словно от рождения был женщиной!
– Ты считаешь, это плохо? – ровно спросила Ханна, невольно выпрямляя спину.
– Нет, – Гайзлер качнула головой, с преувеличенным вниманием рассматривая синеватые пятна на латексе. – Я... я просто хочу понять, как у тебя это получилось. Потому что у меня не получается.
– Нейт... – помолчав тихо сказала Ханна. Встала со своего места, подошла к биологу, остановившись в полушаге и, как всегда, не решаясь коснуться даже в утешение. – Я... мне просто проще было с этим смириться, потому что кроме... некоторых аспектов физиологии, в моей жизни ничего не поменялось. Тебе сложнее принять происходящее, потому что для тебя пол – это не только графа в документах. Ты привык к дружескому общению с мужчинами, которые больше не воспринимают тебя как равного, и к... э... отношениям с женщинами...
– Да черт бы с ними, с женщинами, – горько отмахнулась Гайзлер. – Человек, которого я... который мне нравится, как был, так и остался недоступен, независимо от моего пола, так что тут ничего не поменялось. А вот про дружбу – да, наверное, тут ты права. Крайне неприятно, когда вчерашние друзья и собутыльники не могут смотреть тебе в глаза. И не потому, что им стыдно!
Нейт неприятно скривилась, выразительно постучав пальцем по своей груди, а Ханна неожиданно для себя задумалась о том, что за человек мог отвергать и Ньютона, и Нейтири. Что его могло не устраивать?..
– Заставь их понять, что внутри ты не поменялась, – сказала Готтлиб. – Понимаю, сказать куда проще, чем сделать, но это всё, что я могу посоветовать. В конце концов, рано или поздно они привыкнут.
– Хотелось бы мне быть столь же уверенной в этом!.. – Гайзлер подняла глаза, слабо усмехнулась. – Спасибо. Что бы я без тебя делала, Ханни!
– Доставала бы кого-нибудь другого, – фыркнула та. – И будь добра, перестань меня так называть!

***
Судя по всему, Нейт прислушалась к совету Ханны, и теперь по вечерам, после окончания рабочего дня, её можно было увидеть в компании Тендо, Кайдановских или кого-то из многочисленных офицеров или техников, с которыми до искажения водил дружбу Ньютон. И хотя с одной стороны это было хорошо – ведь это означало, что Гайзлер не опустила руки, а работала над ситуацией, двигалась в правильную сторону, с другой... с другой Ханне было не по себе.
Она не могла не видеть, насколько привлекательной женщиной была Нейтири Гайзлер. Не могла не замечать, какими взглядами провожали биолога некоторые сотрудники базы. И к тому же... это было, конечно, эгоистично с её стороны, но Готтлиб было жаль начавшегося, но так толком и не оформившегося сближения между ними. Нет, понятно, что выбирая между старыми друзьями и скучноватой, лишённой внутреннего огня коллегой, Нейт логично выбирала друзей. Но Ханне от этой логичности было... немного горько.
«Да что уж там, Готтлиб! Просто признай, что ты ревнуешь. Причём, не имея на то никаких оснований».
Ревновала. Ревновала, не испытывая ни обиды, ни злости – только горечь от ощущения собственной ненужности и глупости: ведь только очень глупый человек будет ревновать того, с кем не может назвать себя даже друзьями? Ведь так?
Хуже всего, что она не могла даже понять – это влечение было порождено у женщины Ханны воспоминаниями о человеке, которым был Гайзлер до того, как они были искажены? Или оно выросло из остатков мужского влечения к красивой женщине, которой стал Гайзлер? Или же Нейтири нравилась Ханне, как женщина женщине?.. Готтлиб старалась не думать об этом: путаница, порождённая двойным искажением, вызывала у неё смятение, почти панику. Да и так ли важно, откуда растёт влечение к другому человеку, если сам этот человек даже не смотрит в твою сторону!..
Так что Ханна просто делала вид, что всё замечательно. Не высказывала своих сомнений и опасений, не навязывала своего общества и не цеплялась к тому, что Нейт порой задерживалась на обеде или покидала лабораторию до официального окончания рабочего дня. В конце концов, биолог всё равно делала для PPDC куда больше, чем очень многие, и имела право на то, чтобы вернуть себе душевное равновесие – любым способом.
В этот вечер Нейтири снова ушла чуть раньше, оставив на своём столе грандиозный беспорядок, впечатляющий даже на фоне привычной неорганизованности биолога. Так что Ханна не особенно удивилась, когда уже под самый конец рабочего дня откуда-то из-под завалов на столе Нейт донеслись приглушённые звуки мелодии, стоявшей у Гайзлер на звонке.
– Даже не надейся, – проворчала Ханна в пространство, не поворачиваясь от доски. Телефон, словно поняв её слова, издал ещё несколько аккордов и замолчал. Наступившая тишина почему-то давила на уши.
Выписав на доску ещё с десяток символов (и сделав в них три ошибки подряд), Готтлиб с досадой отложила мел: похоже, на сегодня она закончила. Методичное наведение порядка в бумагах и выключение всех приборов заняли некоторое время, но зато немного успокоили. Так что, когда погребённый под завалами телефон зазвонил снова, Ханна смиренно вздохнула и вернулась от двери, чтобы его забрать. Надо же отдать этой растяпе её собственность, а то у неё, поди, и будильник тоже на телефоне поставлен – проспит ещё...

***
Комнаты двух учёных находились в разных ответвлениях одного коридора – это осталось еще с тех времён, когда научные отделы состояли не из двоих специалистов, а из десятков людей, и биологи и физики занимали по целому сектору. Так что Готтлиб пришлось свернуть на один поворот раньше, чтобы добраться до комнаты коллеги, в надежде, что та у себя, а не сидит где-нибудь у друзей.
Нейтири действительно была здесь, причем прямо в коридоре – и не одна. Какой-то рослый парень в лейтенантской форме вжимал Гайзлер в стену, держа одной рукой под бедро, а второй жадно шаря по телу женщины, и целовал так, словно пытался её сожрать.
От этой невозможной, отвратительной картины у Ханны неприятно сдавило в груди, не давая не то что издать возглас, но даже вдохнуть. Первым её побуждением было развернуться и сбежать. Вторым – уйти как можно тише, не выдав своего присутствия. Третьим... Но, прежде чем Ханна успела хоть что-то решить, она расслышала сдавленное, отчаянное «Нет!.. Хватит!» голосом Нейт – и наконец осознала, что биолог извивается в чужих руках совсем не от страсти.
– Да ладно тебе... не ломайся! – жадно выдохнул мужчина. – Ты же хочешь этого!..
Следующее действие Ханна совершила, не задумавшись ни на мгновение: ярость, вскипевшая внутри, выжгла всякие сомнения и логически доводы. Слитным, неожиданно ловким движением подбросив и перехватив трость за нижний конец, Готтлиб со всей силой, на какую была способна, перетянула мерзавца поперек спины, со злобным удовольствием расслышав отчётливый хруст под тяжёлой металлической рукоятью.
Несостоявшийся насильник с воплем выпустил свою жертву, отшатнулся в сторону, впечатавшись лопатками в стену и взвыл повторно, обхватив себя руками за ребра.
– Если женщина говорит «нет», к ней стоит прислушаться, – с промораживающим холодом в голосе сообщила Готтлиб, глядя ему в глаза и не спеша опускать трость.
– Я... я... она...
– Убирайся. Сейчас же. Или я сломаю тебе шею.
– Нет, постой! – хрипловато вмешалась Гайзлер и закашлялась.
Мужчина развернулся к ней почти с надеждой – вот только Нейт не собиралась его оправдывать или защищать. Шагнув ближе, она замахнулась, и, по-мужски подав вперёд всем корпусом, ударила его кулаком в лицо.
– Вот теперь можешь идти, – сказала она с отвращением, тряся отбитой кистью. – Мудак.
– Едва ли он сейчас сможет. – Ханна с неожиданным удовлетворением пронаблюдала, как лейтенант, кашляя и подвывая, сползает по стене, держась за лицо рукой так, словно пытался унять заливающую подбородок и грудь кровь. – Нейт, пойдём, тебе стоит умыться.
– Скорее, вымыться целиком! – скривилась та, последовав за Готтлиб к дверям своей комнаты.
А когда закрыла за собой дверь – сползла по ней и скорчилась на полу, тихо скуля.

***
Первым, что произнесла Нейт, когда утихли отчаянные, до крика и воя, рыдания, было:
– Прости, Ханни...
– С ума сошла? – подняв брови, с легким недоумением спросила Готтлиб: после того, как ей пришлось стаскать рыдающую подругу до холодного душа, завернуть в одеяло и долго укачивать, дожидаясь, пока она выплеснет в плаче пережитый кошмар, на более яркие проявления чувств сил не осталось совершенно. – За что?
– Я опять реву тебе в жилетку, – вздохнула Нейт.
– В пиджак. Я без жилета сегодня, – уточнила Ханна, и Гайзлер неуверенно хихикнула в ответ.
– Это кошмар какой-то, пока я был мужчиной, я не был таким истеричным! Ты наверное думаешь, что я слабак, да?.. Ну, то есть слабачка. И нюня.
– Ты не слабачка, – покачала головой Ханна. Не удержавшись, на миг коснулась ладонью взлохмаченных и всё ещё влажных волос на затылке Нейт, повторила: – Не слабачка. Скорее наоборот – это я реагирую на происходящее слишком вяло... К тому же, я определённо не вижу ничего постыдного в твоей реакции на... на сегодняшнее происшествие.
При одной мысли о том, что чуть не случилось, у Ханны невольно сжались кулаки, а внутри подняло голову тёмное желание, которое она испытывала в тот миг в коридоре – желание сломать, причинить боль. Убить.
– Кстати об этом... происшествии, – неловко глядя на собеседницу снизу вверх и слабо улыбаясь, сказала Нейт. – Должна сказать – ты была великолепна!..
– Очень смешно.
– Я серьёзно! Ханни, я и представить не могла, что ты можешь быть такой... такой... как какая-нибудь Афина Паллада в гневе! – Гайзлер даже выпростала из-под одеяла руку, чтобы ею взмахнуть, показывая, как впечатлена. – Мне даже показалось, что ещё немного, и ты правда его убьёшь!
– Не показалось.
– ...Что?
– Не показалось: я и сейчас ещё совсем не против закончить начатое, – глядя в сторону, мрачно сообщила Ханна. – И уж точно я не намерена оставлять происшедшее как есть. Этот урод под трибунал пойдёт!..
– Не надо, – выпалила Нейт, скривившись и отводя взгляд.
– Почему? Только не говори, что ты...
– Нет, конечно нет! Просто… не хочу, чтобы об этом пошли какие-то слухи, и вообще...
– То есть, пусть он отряхнется и пойдет дальше, как ни в чём не бывало?!
– Ханни, ты ему, как минимум, сломала пару рёбер! По-твоему, это можно назвать «как ни в чём не бывало»? – рассмеялась Нейтири. – Не знала, что ты так сурова! Ты ведь обычно даже голос не повышаешь, разве нет?..
Готтлиб отвела глаза и скрестила руки на груди в невольном защитном жесте: ну не объяснять же теперь, что прежде происходящее не было для неё настолько принципиально важным, чтобы кричать или, тем более, драться?..
Однако, словно услышав её мысли, Гайзлер коснулась чужого плеча и тихо, неожиданно серьёзным тоном спросила:
– Ханна, скажи... Это из-за того, что мы в... в одинаковом положении? Или потому что это была именно я?
– Это не имеет значения.
– Имеет, чёрт побери, ещё как имеет! Господи, Готтлиб, ты гениальный учёный, ну почему ты теряешь всю свою гениальность, как только дело касается личных отношений?! – вскакивая на ноги, выпалила Нейт. На миг замерла, глядя на собеседницу почти яростно, а потом обмякла, ссутулилась, зябким движением комкая одеяло на плечах. – Прости. Я просто чёртов идиот, которого никакое искажение не исправит.
Несколько мгновений, напряжённо выпрямив спину и почти не дыша, Ханна не отрывала взгляда от Нейтири, потом разомкнула как-то разом пересохшие губы и тихо выговорила:
– Потому что это была ты. – Подняв глаза, изогнула губы в невеселой улыбке: – И, если уж признаваться до конца... Да, ты меня привлекаешь. Не могу сказать, как давно, но ни твой, ни мой пол на это, похоже, не влияет. Вот так.
– Вот как... – чуть слышно эхом откликнулась Нейт, глядя на Ханну широко раскрытыми глазами. А затем вдруг улыбнулась – широко, восторженно. Сказала высоким голосом: – Ты только не пугайся, но сейчас я намерена на тебя кинуться с объятиями и поцелуями. Иначе я порвусь. На тысячу маленьких Нейтири.
– Ну... моя трость осталась у двери, – в беспомощной попытке отшутиться, выдавила Ханна. Сердце вдруг забилось так, что её затрясло с головы до ног.
– Это обнадёживает! – ответила Гайзлер. И шагнула вперед, чтобы исполнить свое предупреждение.

Эпилог
– Знаешь, это так странно, – задумчиво говорит Нейт, принимая из рук Ханны картонный стаканчик с кофе.
– Что именно? – Готтлиб усаживается рядом с ней на кованый парапет, отделяющий жиденький парк от улицы, откладывает трость и с облегчением вытягивает усталые ноги: за это утро они успели обойти полгорода, закупаясь подарками к предстоящим праздникам – война войной, а Рождество никто не отменял.
– Мне только что позвонила мать, – осторожно отхлебнув горячий напиток, отвечает Нейт. – Пригласила на рождество.
Ханна открывает было рот, чтобы ответить, но передумывает.
– А я ей говорю – «Извини, но я буду встречать Рождество с Ханной». А она мне – «А кто эта Ханна?». «Моя женщина», – говорю я. – Гайзлер рассеянно чешет обветренный кончик носа, поправляет очки. – «Ну хорошо, – говорит мать, – привози и её к нам». Представляешь?..
– Ты не выглядишь особенно радостной, – осторожно откликается Готтлиб.
– Ну... понимаешь, если бы она позвонила несколько месяцев назад – тогда да, я бы прыгала до потолка. А теперь мне уже всё равно, что они там думают. У меня уже есть всё, что мне нужно. И все, кто мне нужны, – Нейт поднимает глаза на собеседницу и улыбается так, что даже на пронзительном декабрьском ветру Ханне становится жарко. – К тому же, кто нас отпустит с базы?
– Насчёт того, что нас не отпустят – согласна. Но я всё же советую тебе помириться с семьёй, – как можно мягче говорит Готтлиб, накрывая ладонью плечо подруги. – Чтобы не жалеть потом об упущенной возможности.
– Ну... вообще ты права – поссориться с ними снова я всегда успею, – смеётся Нейт. А в следующий момент отставляет на парапет стаканчик и тянется к губам Ханны губами.
Это неприлично, непристойно и просто глупо – целоваться посреди улицы на зимнем ветру! Готтлиб хмурится для вида, пытается проворчать что-то неодобрительное... но Нейт лишь тихо смеется и Ханна отвечает на поцелуй.

~fin~

@темы: Dr. Hermann Gottlieb/Burn Gorman, Dr. Newton Geiszler/Charlie Day, Fanfiction, Raiting: PG-13, Slash, Tendo Choi/Clifton Collins Jr.

Комментарии
2014-04-08 в 11:58 

Nastix M. Scarhl
Любопытство и жажда новых знаний делают жизнь совершено восхитительной
Ох, шикарное АУ *_* вполне верибельное превращение мужчины в женщину в психологическом плане, и эта разница в адаптации у Ньюта и Германа особенно порадовала. А уж то, к чему это привело, обрадовало вдвойне! ♡.♡

2014-04-08 в 20:08 

Сесна С. [DELETED user]
Nastix M. Scarhl, спасибо! Рада, что получилось убедительно :buddy:

2014-04-09 в 14:34 

Лериме
Гендербендер обычно не люблю, но у вас получилось очень здорово. Очень. И, главное, герои, изменившись, остались сами собой.
Не знаю, что еще сказать. Очень понравилось.

2014-04-09 в 15:17 

Сесна С. [DELETED user]
Лериме, спасибо))
Тот факт, что текст нравится человеку, который не любит гендербендер, уже лучшая похвала :shy:

     

Pacific Rim Movie

главная